Он вытер её слёзы рукавом
И отступил,
Упёршись в подоконник,
Она держала пистолет в ладони
И пальчик -
На крючке
На спусковом.
Он был не Клайд,
Она была не Бонни,
О них не снимут культовых картин.
Он говорил:
"Давай, хоть раз один!
Точнее целься!
И дыши спокойней."
И трещина рванулась из-под ног,
А за его спиной,
В стекле оконном
Не отражалась, что была не Бонни...
Он говорил:
"Не дергай за крючок.
Взялась стрелять -
Давай! На счете "три".
Стреляй!
Мне в сердце.
Помни про контрольный.
Я
не могу с тобой,
Мне это больно.
Ты ревность или кто,
Чёрт подери?"

Он боялся обжечься –
Она догорела одна.
«Все пройдет», - улыбалась, -
«Как грипп –
Никаких осложнений,
Не волнуйся.
А можно забраться к тебе на колени?»
Он не видел,
Что в светлых ее волосах –
Седина,
На душе –
Бурелом,
Ветер тянет тоскливую ноту,
А улыбка вот-вот соскользнет,
Словно сорванный флаг,
«Все пройдет, -
Повторяла она, -
Это просто сквозняк»,
Отвернувшись молчком,
Со слезами глотала заботу.
Он боялся обжечь –
Его тоже терзала вина,
Лишний шаг на краю –
Это чья-то судьба
На осколки
Танцовщицей сорвется в камин
С потревоженной полки,
Он пытался сберечь –
А она догорела
Одна…

Манит открытое настежь
Окно –
Небо,
Как зеркало,
В мутных разводах,
Ветер холодный
И привкус свободы.
Завтрашний день,
Обернувшийся сном,
Прошлое рушит
Не хуже измены,
Как метастазы
По ткани мечты –
Медленно,
Плавно,
Без боли почти.
И подоконник –
Мой край Ойкумены,
Берег,
Порог,
Корабельная снасть.
Ноги дрожат
В полушаге у цели…
Пахнет
Бессмертием
Мокрая зелень…
Чтоб полететь –
Надо просто
Упасть.

Мысли полночные –
Вразнобой,
Вдрызг и внахлёст,
Штормовой волной,
Бьют, как орудия –
По прямой.
Век ожидания,
День второй.
Строчки тревожные –
Пеленой,
Тают туманом,
Не держат строй,
Словно в аварии
Лобовой,
Век ожидания,
День второй.
Сон перебежками –
Стороной,
Ящик почтовый –
Опять пустой,
Снова препятствия,
Как стеной.
Век ожидания,
День второй.

- Первый, я ничего не вижу! Первый, отзовись, нужна помощь! Первый!!!
- Тихо, первый на связи. Не нервничай, второй. Щас выведу тебя.
- Куда мне идти? Тут холодно!
- Пока что – прямо до конца прохода. Что видишь, второй?
- То и вижу – холодильные установки. Ты хочешь, чтобы я замерз?
- Не паникуй, второй. Все в порядке. Поворот налево видишь?
- Вижу. Поворот налево. Тут все завалено стеклом!
- Осторожно, второй. Иди дальше.
- Сколько можно, первый? Я устал.
- Второй, это несложное задание, ты справишься, я в тебя верю.
- Первый, заткнись. Я устал и ничего в этом не понимаю.
- Ты дошел до конца прохода? Повернись направо. Теперь видишь?
- Да… вижу…
- Молодец. Бери молоко и иди за сыром. Это вдоль стеллажа.

Оборванная нить. Потухшие огни.
Оставить за бортом ничуть не легче, чем простить
И пережить.

И серые тона - куда ни кинешь взгляд,
И режет пальцы в кровь незакрепленная струна,
И невпопад

И нежные слова, и мертвый телефон,
И знаю, что ты каждый день пытаешься порвать
Последний сон

Об острые углы. И некуда идти.
И снова бесконечно заполняет тишину
Один мотив.

И дребезжит трамвай. И разум на кону,
Как будто я столетие назад шагнул за край…
И утонул…

Сны.
Бредовые.
Ночь за ночью.
Утром – стабильно две минуты непонимания, что я такое вообще.
В снах – другой мир, другой пол, в венах вместо крови чистый драйв.
Насилие, жестокость, осознание правоты.
Красочно и логично.
И я не знаю, почему так.
И не могу сказать, что мне в жизни экстрима не хватает.
Мне… нравится, да. Но я хочу другие сны. Я их зову, а они не приходят.

Может… расскажете, кому что снится?
Ну, чтоб я успокоился и понял, что у всех то же самое.

Теперь, после конкурса, я могу вывесить его здесь и сказать, что это подарок Эру. Я тебя очень люблю, бесенок! :)






Закрой глаза.
Забудь о сентябре.
Послушай –
Это стелются туманы,
Однажды,
Тихим утром безымянным
Нарушив
Все условия в игре.
Пускай дожди,
Как красками, водой
На стёклах пишут мутные узоры.
Ты не смотри на них.
Задёрни шторы.
Поверь,
Там, за окном, шумит прибой.
И шёпотом
Тебя я позову
Туда,
За грань,
Где прячутся рассветы,
Где мы возьмём в ладони наше лето,
Как яблоко,
Упавшее в траву.
Осеннее ненастье взаперти
Пускай подержит ветерок прохладный.
Сплетём мы строчки нитью Ариадны
И – босиком…
По Млечному Пути…

Тут несколько фото из отпуска.
Вот так я понимаю пляж, вот такое море я люблю и именно на таких пустынных песчаных пляжах прошло мое детство.
Это было сплошное лето, горячий песок, прозрачная вода, сквозь которую видны даже извилистые следы, оставленные мелкими рачками-отшельниками, и можно рассмотреть молодую камбалу, залегшую на дне... У кромки воды всегда можно было найти раскрытые ракушки, похожие на крылья бабочек, а дальше от берега, там, где пляж переходил в песчаные холмы, росла верблюжья колючка, сине-зеленая, с матовым отливом, и мне все никак не верилось, что верблюды могут ее есть, такую агрессивную на вид.
Теперь таких пляжей почти не осталось.


( картинки )

Мне бы чуточку
Твоей веры,
Дотянуться до небес –
Сразу,
Покорить тебя
Одной фразой,
Самому поднять флаг
Белый.
Мне бы чуточку
Твоей силы,
Чтоб хмельная, через край,
Смелость
Как горячее вино, грела,
Переполнила огнем жилы.
Мне бы чуточку
Твоей ласки,
Невозможного испить –
Вдоволь,
Открываться и любить
Снова,
И чтоб «Enter»
Не прервал сказки.

Здоровый цинизм неизбежно убивает романтику.
Отчего-то так получается, ага.
Настает такой чудный момент, когда ты можешь позвонить своей законной половине на работу и, например, шутя обложить матом, стопудово зная, что не обидится, а наоборот - развеселится даже...
И потрепитесь так, по-свойски. Как друганы.
И это, черт подери, здорово!
А потом "вдруг откуда ни возьмись" - хочется романтики.
Чего-то необыкновенного. Щемяще-прекрасного.
Или я впадаю в детство?

Не собираюсь ни о чем жалеть.
Что натворил - мое,
Пускает корни,
Разит копьем,
Плывет дурманом черным
И в плоть и в плеть.
И проще умереть.
Не собираюсь никого пугать.
Я сам испуган
Выше всякой крыши.
На твой горячий шепот:
"Тише, тише..."
Сквозь зубы отвечаю:
"Твою мать..."
Не собираюсь ничего менять.
Пускай штормит
Безумно и жестоко,
Но снова
Ночью
Солнышком с востока
Придешь,
Чтобы меня поцеловать.
Не собираюсь плакать поутру.
Держать ответ?
Ну, разве перед Богом.
Твой жаркий поцелуй
Будет итогом...
Ну а потом?
Потом пускай умру...

Лунный свет
Посеребрил дома,
Засиял гирляндой на березах,
Обнял,
Укрывая от мороза,
Потому что мир сошел с ума.
Потому что все
Наоборот.
Осмелевший лед
Ласкает пламя
И течет
Счастливыми слезами,
Умирая ночи напролет.
Потому что молния
Сама
Оказалась в сердце пораженной,
Замерла
Серебряной иконой,
Потому что я
Сошел с ума.
Подмигнула буря
Кораблю
И тихонечко
Взяла на руки,
Потому что не бывать
Разлуке.
Потому что
Я
Тебя
Люблю.

Отчаянья безудержная боль,
Привычная, знакомая, родная,
Как кома, как цунами накрывает –
Ты голый, мой доверчивый король.

Ты сам себя рядил в чудной наряд,
Ты первый многословно восторгался,
Как быстроходный бриг под правым галсом
Летел, летел, чтоб свой потешить взгляд.

Все чудилась тебе витая вязь
Металла, кружева, идей и строчек,
Пути, казалось, к цели нет короче,
Чем твой, само собой, пресветлый князь.

«Я тут подправлю кое-что, позволь»,
Судьба уже склонилась в реверансе
И ахнула, словно в любовном трансе:
«Ты голый, мой доверчивый король!»

И ты остался просто чудом жив
Наедине с рассвирепевшей болью.
Тебе никто не скажет, но собою
Ты – голый - поразительно красив.

Свободу опоздавшим на праздник!
Подарки раздарили со среды на четверг,
Ещё один вселенский отказник
Из «влево» или «вправо» выбирает «вверх»!
(Егор Летов, «Боевой стимул», из альбома «Все идет по плану»)

Нет, Егор Летов – не панк-музыкант. И не политический деятель. Для меня. Просто потому что Егор Летов для меня – это намного-намного больше. Потому что он писал не просто тексты, и пел не просто песни, нет, он вкладывал в то, что делал, намного больше, чем даже самого себя… мировоззрение, философию, это пьянящее ощущение силы, бешеную энергетику… При непонятности и кажущейся неадекватности его текстов (а ничего удивительного, мне было тогда сколько? Семнадцать? В голове ж вообще ничего не было) чувство близости возникало на уровне звука голоса. Не поддающееся объяснению. Это было открытое восприятие ВСЕГО Летова целиком, сложно даже сказать, какая песня или альбом любимые.
А стихи? Его стихи, записанные на пленке между песнями… ведь к ним же нельзя относиться, как к стихам – их же нельзя воспринимать отдельными строками, там же ритмика сумасшедшая, от его голоса неотделимая… Это исповеди, все вместе…


Воробьиная, кромешная, пронзительная,
Хищная, отчаянная стая голосит во мне.
(«Вечная весна», из альбома «Сто лет одиночества»)

И это не просто слова – ее было слышно, эту стаю, в каждом тексте… думаю, с тех пор она живет во многих сердцах… и будет жить, как и память о Егоре Летове.
Я В ШОКЕ.

Что я знаю об одиночестве? Ничего. Ничего, кроме его вкуса… и цвета… и запаха… У одиночества сухой вкус десятой за вечер сигареты. У одиночества цвет старой футболки, безнадежно вылинявшей еще в прошлой жизни и окантованной мелкими пропалинами от тех же сигарет… И запах засохших цветов – это не запах даже, а лишь память о нем…
И бесконечный рок из наушников. Часами.
Что я думаю об одиночестве? Ничего. Не хватало еще думать о нем, так вообще свихнуться недолго. А если не думать, ну хотя бы стараться не думать – может, и оно обо мне забудет…
Что я хочу от одиночества? Ничего. Все равно никуда от него не деться, так пусть хотя бы не мешает. При моей страсти к тактильным ощущениям от одиночества проку мало – потрогать его не удастся.
Только почему-то я начинаю задаваться вопросом – а что знает обо мне, что думает и хочет от меня одиночество?

Позабытого прошлого петли
Вдруг окрепли, удавкой легли.
Невозможно понять – было, нет ли.
Как часы на картинах Дали
Моя память. Как черт в табакерке.
Как пустыня в дождливые дни.
Словно платье во время примерки -
Мнется, рвется, как тонкая нить.

Сердце стынет предутренней льдинкой,
Лишь схватилось и - колет в груди.
И нехоженой вечность тропинкой
Моя память идет впереди.
И чтоб как-то за явь зацепиться
Я на вкус подбираю слова,
И чуть морщусь от боли, едва
Повторяю рефреном «проститься».

Заплутавшим отчаянным ветром
Прилетев из-за края земли,
Позабытого прошлого петли
Накатились – и в пену ушли…